1d9c84a9     

Лысяк Вальдемар - Ампирный Пасьянс



ВАЛЬДЕМАР ЛЫСЯК
АМПИРНЫЙ ПАСЬЯНС
Памяти Отца
ВСТУПЛЕНИЕ
Маленькие мальчики всегда желают быть солдатами.
Индейцами с их мустангами и прериями. Пожарными,
которым всегда можно смотреть на пожар.
Паном трубочистом. Или же Гражданином Президентом (...)
Они вырастают, стареют. И бывают солдатами.
Индейцами, пожарными, трубочистами, президентами. У них
появляются сутаны, шары для чистки труб, собаки и корабли.
Только на самом деле, они всего лишь желают быть кем-то
иным. И это мучает их до самой смерти...
Несчастен тот, кто не такой вот мальчишка из стихотворения Кшиштофа Гонсеровского "Тот". Взрослым маленьким мальчиком, который где-то в самых глубинных тайниках души лелеет великую мечту, тоску по «чему-то иному».
Моя родилась однажды вечером, когда отец вошел в детскую, держа в руке старинный, оправленный в кожу том с золотой буквой “N”. Он дал мне его и сказал: прочитай. И оставил меня с этой книгой на всю жизнь.
Так открылась передо мной равнина ампирной ностальгии. Я путешествовал по ней за тенью "Того", только долго это не продолжалось – я быстро избавился от увлечения "богом войны".

Зато уже никогда не избавлюсь я от увлеченности тем временем, которое меня не подождало и пролетело за много лет до моего выхода на сцену. Нет, это не "тот" человек, о котором я мечтаю.

Поначалу он служил мне только лишь компасом, но когда я уже ознакомился с каждым дюймом равнины, компас перестал быть мне нужен. Это она – та эпоха, сделалась целью моих побегов в прошлое, и именно она по ночам делается моим настоящим. Невозможность соединиться с нею наяву будет мучить меня до самой смерти.
Я нуждался в том мире, который через кровь и мечтания был моим собственным, еще не связанным телефонными проводами; в том прекрасном, потому что удаленном, анклаве; во времени, когда истины были гораздо проще, а мотивы – более ясными; в укрытии, где во мне высвобождались бы романтичные атавизмы. Кучу времени таилось во мне победное желание совершить собственное путешествие к станции истории, где мои собственные сны могли бы спокойно умирать в апогее исполнения.

Благодаря истории, я не обязан задыхаться в мире реальных явлений, в котором "нам предназначена была эра Человека-Пчелы, Человека-Нуля, в которой душу продают уже не дьяволу, но Бухгалтеру или же Надзирателю на галерах"1. Моя станция называется "Ампир".
У нее вид обширной равнины, подвешенной высоко в горах, куда ведет узенькая тропка к перевалу. Будучи ребенком я с громадным трудом приближался к ней, мечтая наяву, будто погружаюсь в удивительнейший сон.

Я направлялся, без устали, словно лунатик, заведенный ключом луны, к руинам каких-то старинных фортификаций, запиравших фланги перевала. Через какое-то время – трудно сказать какое, поскольку время для меня и во мне остановилось – я уже начал различать очертания соседних склонов: длинные обсыпающиеся стены, каменные арки, раскрошившиеся будто солдатские сухари; укрепления и бойницы, святилищные и крепостные башни, увенчанные крестами и мусором; дверные проемы без дверей и окна без стекол; и все это расшито буйной, победной зеленью. На вершинах, где-то далеко-далеко, под синевой неба, громоздились останки стен, слишком отдаленные, чтобы можно было их определить, но блистающие патиной и солнечными зайчиками.
Прорезанный тропкой склон – природная пирамида, на поверхности которой размещались архитектурные фрагменты; чем ближе я подходил, тем склон становился круче, он нарастал и нависал, давил своей массой, сводя измерения к истинным пропорциям, прев



Назад